Мистерия Пегремы Литолатрия – и парейдолия.

 

А.П. Журавлёву

Уницкая губа Онежского озера чем-то похожа на норвежский фиорд: очень узкая и очень длинная. Её западный берег – как гигантская лестница: голоценовые террасы-ступени поднимают нас наверх. В самом этом восхождении, которое задаётся природой, есть нечто мистериальное. Будто ландшафт готовит нас к некоемому таинству. И мы не обманываемся в своих ожиданиях: наверху нам откроется панорама удивительного святилища. В древней Пегреме исповедовалась литолатрия – поклонение камню: знаки этой архаической веры рассеяны тут повсюду; они поразят нас своей необычностью.

Пегрема – это целый каскад археологических открытий. Или их цепная реакция: запустил её Анатолий Павлович Журавлёв. Человек это необычный. Досконально точный учёный-аналитик сочетается в нём с романтическим по своему складу поэтом. Такой синтез не вписывается в строгую парадигму. А.П. Журавлёв действительно как бы выламывается из неё. Говоря о А.П. Журавлёве, его коллега И.В. Мельников отмечает:«… весьма свободную «беллетрическую» манеру автора обосновывать некоторые свои положения». Это скорее не упрёк, а констатация. Имеется в виду склонность А.П. Журавлёва дополнять рациональную аргументацию интуитивным вживанием или вчувствованием в предмет. Верным подспорьем тут является творческое воображение. Оно обязательно для каждого археолога. А.П. Журавлёв превышает здесь меру? Это не судимо. Пегрема и А.П. Журавлёв – один комплекс. И он феноменален! Аналога ему нет. К Пегреме можно подойти с разных точек зрения. Но есть аспект А.П. Журавлёва: он уникален – он самоценен. Можно сказать, что А.П. Журавлёв создал свой пегремский миф, но ведь после А.Ф. Лосева никто не будет смотреть на мифотворчество с пренебрежением. Наоборот: создание мифов осознано как высшая форма творчества – как кульминация человеческого духа. В подлинных мифах находят своё проявление фундаментальные архетипы. В этом их главная функция. Миф нельзя высосать из пальца. Истинный миф органичен, ибо высвечивает вечное. Подмена тут сразу обнаруживается. Проводя экскурсию по Пегреме, А.П. Журавлёв вводит нас в мир архетипов. Это замечательно.

Пегрему А.П. Журавлёв открыл ещё в студенческие годы. Потом словно прирос к ней. Проводит здесь каждый сезон. В какую эпоху погружают раскопки? Пегрема отмечена присутствием самородной меди. Трудно сказать, что тут первенствовало: экспериментаторский дух наших пращуров – или случайное наблюдение? Так или иначе, но на планете Земля появились медеплавильные печи – одна из них была найдена в Пегреме. Человечество вступило в энеолит. Пегремское святилище приходится на это время: вторая половина III – первая половина II тысячелетия до н. э.

Кандидатскую диссертацию «Энеолит Карелии» А.П. Журавлёв защитил в 1977 г. Он шёл по стопам своего учителя Н.Н. Гуриной, выдающегося археолога, впервые обнаружившей следы энеолита в Карелии. Мы находимся на границе между неолитом и бронзовым веком. Казалось бы, совершается революция: в культуру человечества впервые входит металл. Это ли не начало техногенеза? Однако признаков какого-то качественного рывка мы не наблюдаем. Металл выдвигается плавно, постепенно. Как бы спрохвала. Вперёд не выпячивается. Медные изделия соседствуют с каменными. Причём последних больше! Инерция камня будет преодолеваться долго.

И всё же человек скорее на опыте убедится в следующем:

– употребляя медные тёсла вместо каменных, лодку-долблёнку можно сработать гораздо быстрее;

– рабочее лезвие, сделанное из меди, позволяет выполнять очень тонкую работу – раньше такое было немыслимо;

– перед нами целый арсенал кремневых орудий – у каждого своё назначение; и вот эта дифференциация кончается с медным ножом – он полифункционален; с его помощью удаётся выполнять множество операций;

– смотрите: это древняя льячка – ковшик для разлива расплавленной меди; создай форму – и тиражируй свои изделия; пращурам подобное и не снилось.

Прогресс налицо! Но это не быстрый скачок – это замедленное движение.

Важнейшая особенность Пегремы заключается в том, что она как бы отражает колебания человека между камнем и металлом – окончательный выбор ещё не сделан. А.П. Журавлёв предполагает: а не могли ли протосаамы, предположительно обитавшие в этих лесах, табуировать добычу металла? В их сознании плавка руды могла коррелировать с идеей возмущения природных стихий. Люди хотели жить в согласии с ними. И потому внутри своей системы отсчёта остановили историческое время. Так или иначе. Но Пегрема интересна тем, что здесь мы застаём человека на грани между старым и новым – их противоречие зримо предстаёт перед нами.

Оглянувшись на неолит, отдадим должное его выдающемуся изобретению: придуман рыболовный крючок. Для того времени это была выдающаяся новация.

Лето 1988 г. выдалось сухим. В Пегреме случился пожар. Когда А.П. Журавлёв оглядел выгоревшее пространство, то его взору предстало ранее скрытое валунное поле, в котором подсознание сразу угадало потаённые смыслы. Это была – в её современном обозначении – Поляна идолов. Началась большая работа. Содержание её заключалось не только в раскопках, но и в попытках понять увиденное – дать ему связную и целостную интерпретацию. А.П. Журавлёв был убеждён: он открыл святилище – надо выявить его семантические измерения.

На Поляне идолов работали две творческие силы: ледник и человек. Разрыв в их деятельности равен примерно 7-8 тысячам лет. Но создаётся чувство синхронности. Так и хочется сказать о единстве замысла! Будто ледник провидит приход человека – и придуготовляет базис для раскрытия его творческих потенций. Это то, что Лейбниц назвал бы предустановленной гармонией: между природой и человеком загодя налажен глубочайший унисон.

Ледниковый ландшафт!

Они самый фантастичный – самый эвристичный – самый провокативный в плане способности пробуждать у нас игру воображения. Информационная насыщенность ледникового ландшафта не знает себе равных. Нам явлено неистощимое, бесконечно варьирующееся, нигде ни в чём не повторяющееся разнообразие. Никакой гомогенности! Каждый ракурс приводит к новому впечатлению. Никакой монотонности! Каждый шаг сулит небывалое. Обрабатывая как коренные породы, так и эрративные – странствующие – валуны, ледник придавал им причудливые, всегда выразительные и оригинальные формы. Каприччио ледника! Нет лучшего места для того, чтобы ощутить присутствие нездешнего и потустороннего, нежели ледниковый ландшафт. Это оптимальная среда для развития романтизма во всех его исторических разновидностях.

На фоне ледника уместно вспомнить об одной исключительно интересной психологической способности человека.

Это парейдолия.

Так называется наша склонность вносить осмысленную информацию туда, где объективно её нет – организовывать хаос, упорядочивать в акте восприятия случайный разброс, мастерски связывать бессвязные, друг от друга независимые элементы. В парейдолии находит своё ярчайшее выражение творческая природа человека. Мы призваны повышать организованность мира. Это миссия разума. И парейдолия свидетельствует о ней на уровне нашей сенсорики.

Сейчас мы в лесу.

Оглянемся вокруг себя.

Вот скала, покрытая чёрно-зелёным лишайником – он именуется ризокарпон географический: название отразило парейдолию – будто и впрямь перед нами карта. А вот лишайник Уснея густобородая: кто первый увидел в ней непременный атрибут лешего?

Парейдолия включается на полную силу при восприятии северных скал и валунов, оз и камов. Наверно, главную эстетическую особенность ледникового ландшафта можно определить так: сотворённые им формы видятся как артефакты – объекты искусственного происхождения. Ощущение рукотворности возникает постоянно. Сильно ли в плане чувственных перцепций мы отличаемся от людей энеолита? Сколь ни прихотливы наши ассоциации, но им присуща закономерность. По-разному можно увидеть закатные облака. Но обычно мы сходимся в том, что это – дракон, а это – башня. Субъективность не мешает единодушию, хотя таковое проявляет себя не однозначно, а скорее статистически. Хорошо, что есть вариации, отклонения – и всё же наши бурные фантазии зачастую имеют под собой общую основу.

Вот ключ к Поляне идолов: парейдолия, которая внесла в культ камня совершенно новую струю – наполнила обработанные ледником глыбы небывалым содержанием. Они получили антропоморфное и зооморфное осмысление – преломились в сознании как человеческие и животные образы. Люди энеолита вступили в творческий союз с ледником. Это выразилось двояко:

– в пространстве фантазии – при ассоциировании валунов с органическими формами;

– в своеобразном усилении парейдолии – когда камни подверглись дополнительной доводке, подчёркивающей и утрирующей то или иное сходство; для этого порой было достаточно нескольких точных ударов, вносивших в природный образ новую экспрессию.

Литолатрия – и парейдолия: соединились на Поляне идолов, они породили воистину ошеломительный феномен.

Анатолий Павлович Журавлёв попытался взглянуть на каменное святилище глазами людей энеолита. Подчеркнём ещё раз нашу убежденность: каких-либо коренных отличий между ими и нами нет – нас питает единый для всего Универсума кладезь архетипов. Оттуда и черпает А.П.Журавлёв. Конечно, его можно упрекнуть произвольностью построений, но предлагаемое им прочтение символики, заключённой в святилище, требует выработки специальных оценочных критериев.

Это не есть точная декодировка древней знаковой системы. Ключ к ней безвозвратно утерян, а машины времени у нас нет.

Но это и не полёт чистой фантазии, утратившей всякий контроль над собой.

Скорее перед нами некая новая форма герменевтики, где опора на факты сочетается с проникновенным наитьем, которому открыт мир архетипов. В первую очередь туда вхожа поэзия. Потом – наука. А.П. Журавлёв является одновременно учёным и поэтом. У него хватило дерзости для того, чтобы выйти за рамки парадигмы, соединив две своих ипостаси. Парадигма такой синтез исключает. Но ведь имеется немало ситуаций, для которых адекватен внепарадигмальный подход, обладающий своими возможностями.

В журавлёвской интерпретации Пегремы много игрового начала. Это кому-то не нравится? Однако вспомним, что именно игра инициирует как мифогенез, так и становление религии. А.П.Журавлёву отпущен дар чувствовать архетипы, единые и для него, и для нас с вами, и для древних насельников Пегремы. Как поэт, он широко эксплуатирует возможности ассоциативного мышления – парейдолия у него работает с предельной эффективностью. К этому надо присовокупить великолепный научный багаж. Всё это в сумме и даёт журавлёвскую картину Пегремы. Нелепо стремиться отслоить в ней объективное и субъективное. Это невозможно. И это не нужно. А.П. Журавлёв слился с Пегремой. Без всякой мистики: он способен взглянуть на неё глазами тех, кто обитал здесь четыре с половиной тысячи лет тому назад – в него переселилась душа тогдашней Пегремы. Подчеркну ещё раз: А.П.Журавлёв чуток к архетипам. Поэтому я доверяю его построениям. Это научные гипотезы? Поэтические фантазии? Ни то и ни другое. Повторюсь: нам явлена нетривиальная герменевтика, где расчёты и озарения поверяют друг друга – и где постоянно осуществляется привязка к архетипическим реалиям.

А.П. Журавлёв понимает всю необычность своего подхода. Срабатывает механизм самозащиты: поэт и учёный вырабатывает весьма своеобразную форму поведения, в которой есть что-то карнавальное или скоморошье. И что же? Перед нами выдающаяся личность. Она нашла оптимальный для себя имидж. Экскурсия А.П.Журавлёва – своего рода действо. Тут своя поэтика, своя эстетика. Пегрема – журавлёвская вотчина: вас тут примет яркий, озорной, талантливый Homo ludens.

Все великие мистерии человечества изоморфны друг другу. Самоочевидно, что в их основе лежит архетип вечного возвращения – идея непрестанного круговорота жизни и смерти. Человек искони не желает мириться с фактом тления. Он чает нетления. Мистерия предвосхищает мир, где никогда не будет траура. Воскрешение Озириса – возвращение Персефоны – Пасха Христа: инвариант здесь очевиден.

А.П.Журавлёв утверждает: на пегремском святилище разыгрывалась схожая по содержанию мистерия. Доминировала в ней Великая Женская Богиня. У разных народов она называлась по-разному. Но за нею стоит один универсальный архетип. Земля, природа издревле ассоциировалась с женским началом. Колыбель и могила совпадают в нём – становятся амбивалентными, взаимопревращаются. Отнятое, захороненное возвращается сторицей. Не суть важно, зерно это или человек, но они, обратясь в прах, непременно воскреснут. Вспомним палеолитическую Венеру из Виллендорфа. Она олицетворяет порождающее, воспроизводящее, умножающее начало. Своеобычнейшие аналоги этой Венеры мы находим в Пегреме. Вот её груди, выступающие из валуна. А вот причинное место: в камне воспеваются роды. А тут запечатлён койтус. Пегремский эрос поражает и захватывает своей мощью.

На сакральный смысл валунов указывают многие признаки. Назовём некоторые:

– часто валуны по кругу обложены камнями-оберегами;

– культурные остатки – прежде всего фрагменты так называемой асбестовой керамики – находятся лишь в самой непосредственной близости от валунов: на отдалении их нет;

– несомненно, что некоторые валуны выполняли роль надгробных памятников – под ними находились погребения; на это указуют прежде всего следы красной охры, которую археологи постоянно встречают в захоронениях Заонежья.

Сакрализации и мифологизации камня способствует сама его природа. В потоках изменчивости он являет собой образ постоянства. Время вкупе с энтропией не трогают его – он наводит на мысли о вечности: выступает как её посланник. В невозмутимости камня есть что-то эпическое. Он инициирует чувство возвышенного. Превратиться в камень – значит обрести бессмертие, встать над ходом времён. Круг архаических метаморфоз наверняка включал в себя и это превращение. Нам предстают заколдованные персонажи? Камень потворствует рождению и мифа, и сказки.

Поднимаясь из грунта и вздымаясь ввысь, камень связует собой все три уровня, описываемых архаической моделью мира – нижний, средний и верхний. Поэтому он может выступать в качестве алломорфа Мирового Древа. Нет, камни это не только декорация для мистериального действа, а его прямые участники.

Маркировалась ли пегремскими валунами последовательность ритуального процесса?

Если да, то какая семантика тут закладывалась?

Сейчас мы вступаем в область гадательных предположений. Первым это сделал – причём неоглядчиво – А.П. Журавлёв. Его экскурсия разворачивается как сценарий мистерии. Вы с чем-то несогласны? Но я убеждён, что в своей реконструкции А.П. Журавлёв следует логике мифа – всей подноготной чувствует эту логику.

В самом начале ритуального шествия нас встречает огромная каменная лягушка. Функционально она соответствует утке, которую мы тоже вскоре встретим в пегремском ансамбле – обоим существам доступны все три мировых яруса. Проясним аналогию: понятно, что лягушка, будучи амфибией, принадлежит сразу двум средам – подводной (нижний мир) и наземной (средний мир). Но не будем забывать о её прыгучести! Конечно, это не птичий полёт, но вектор, устремляющий к верхнему миру, всё же задаётся. Лягушка и утка в святилище расположены на одной оси. Нет ли тут смысловой симметрии? Как модель Универсума, святилище должно дать целостный образ мира, охватить все его уровни – и два эти образа призваны помочь в реализации поставленной цели.

К. Юнг заметил однажды: из всех хладнокровных существ лягушка наиболее близка анатомии человека. Отсюда ли поразительное сходство рожениц в севернорусских вышивках с распластанной лягушкой? Прибегая к научным терминам, хочется сказать так: гомология налицо!

Вспомним царевну-лягушку.

Вспомним «Искушение Св. Антония» И. Босха: там мы видим лягушку с головой человека – художник подаёт этот образ как венец творения. Тогда ещё не было понятия эволюции. Сегодня мы сказали бы так: художник пытается воплотить свои представления о высшей эволюционной ступени. Человек-амфибия! А вдруг и впрямь такова наша энтелехия?

В своём развитии лягушка претерпевает сложный метаморфоз. Превращения растений – превращения бабочек – превращения земноводных: природа исподволь прививала человеку мысль о метаморфозах, включая в их фантастическую цепь и его самого. Икрометание лягушек искони поражало воображение человека. Избыточность жизни проявляется в нём весьма убедительно. Лягушка символизирует плодородие. У египтян она принимает важное участие в ритуале воскрешения Озириса. Все эти интенции имеют общую черту – связаны с витальным, жизнетворческим началом.

Поблизости от лягушки мы находим черепахуПарейдолия занесла нас слишком далеко? Прямиком на южные широты? Не будем обсуждать вопрос, было ли знакомо пегремцам это животное – доверимся свободному бегу ассоциаций, видя в них самодовлеющую ценность. Вот что поразительно в символизме черепахи: выступая как биомодель космоса, она с поразительной наглядностью передаёт представления о его архитектонике – выпуклая часть панциря указует на небесный круг, а нижняя, плоская и прямоугольная, на земной квадрат. Важнейшая космологическая диада получает убедительное образное выражение!

Впечатляет каменная утка. Это птица-демиург. Её первенствующая роль в космогонических представлениях финно-угорских народов общеизвестна. Выдвинута гипотеза, напрямую связывающая пегремский образ с генезисом первой калевальской руны. Точнее, тут следует говорить про её прототип, ещё не обработанный Э. Лённротом. С этим можно спорить. Однако сам приём вполне законен: фольклорный материал сопоставляется с археологическим – и возникают удивительные созвучья, параллели.

Хотите увидеть портрет саама? Или кенотаф погибших охотников? Или трон Великой Женской Богини? Пегрема неисчерпаема. Это не только выдающийся археологический памятник – это ещё и полигон креативного мышления. Анатолий Павлович Журавлёв сделал его доступным для нас.