Контакты

Сфинкс Петербурга

Телефон

+7 965 779-27-94

Эл. почта sfinkspeterburga2@yandex.ru

ЭЗОТЕРИКА НЕОЛИТА (на материале карельских петроглифов)

Трудно сказать, когда впервые проявился – и получил выражение в пластических образах – архетип Мирового Древа. Но нет сомнений, что в духовной жизни неолита он играл огромную роль, предопределяя собой картину мира – её трёхуровневую структуру. Думается, что человек трансцендировал изначально, однако теперь этот процесс был отрефлексирован – в шаманизме он обрёл сознательный и целенаправленный характер. Для истории эзотеризма неолит интересен в следующих своих моментах:

– осознаётся неполнота картины мира, воссоздаваемой на основе только чувственных данных – возникает глубинная, неотменимая, захватывающая всё существо человека потребность восполнения этой картины до её завершённого и целостного вида; дефицит информации покрывается за счёт ресурсов бессознательного – воображение начинает работать на полную мощь, креативность не знает стеснений;

– эмпирическая плоскость надстраивается вверх и углубляется вниз – возникают представления о верхнем и нижнем мире, качественно отличных от среднего мира – выстраивается ступенчатая структура, внутри которой человек занимает срединное положение: с двух сторон его встречают фундаментальные онтологические границы, притягивающие к себе и провоцирующие на переход;

– пересечение этих границ – спуск в нижний мир и подъём в мир верхний – есть мистический акт; это не что иное, как ритуальное трансцендирование – буквально переступание эмпирического горизонта, обеспечивающее выход в сферу иного, которая имеет немало аналогий со средним миром, но всё же, будучи сверхъестественной, полна чудес и парадоксов, алогичных для обыденного мышления.

Трёхъярусная модель благоприятна для культуры. Внутри неё вырабатывается духоподъёмная тяга. Она вздымает человека – поднимает его ввысь. Мировое Древо задаёт вертикаль восхождения. Святилище на Бесовом Носу (о. Онего) изобилует космической символикой. Человек попадает под гипноз неба. Со временем он поднимется выше небесных тел – и станет трансцендировать в направлении Эмпирея. Небо из физического явления будет становиться всё больше явлением метафизическим. Начало этого процесса мы находим на карельских скалах с выбитыми на них петроглифами. Замечательно, что оба грандиозных карельских святилища – и онежское, и беломорское – отмечены центральными фигурами, которые поражают сходством своих жестов. Это жест адорации. Мы уверены: именно им маркируется начало духовности – человек обращается к высшему, запредельному. Тянется к нему – вызывает на связь.

На карельских скалах начинается длинный ряд адорирующих божеств. В него войдут критские богини – Макошь северных вышивок – Богоматерь Оранта и Знамение. Этот жест параллелен Мировой оси. Им задаётся вектор духовного развития. Полный эмоционального напряжения, зачастую он связан с изменёнными состояниями сознания – трансом и экзальтацией. Не имея возможности реально подняться в небо, человек это делал за счёт небывалого внутреннего подъёма. Шаман воспаряет над средним миром – становится воистину небожителем. Верхняя граница преодолена. Энергию для этого дискретного перехода вырабатывает экстаз. В психологическом плане это самая активная форма трансцендирования. Этимологически понятие экстаза указует на перерастание себявыступание из себя – радиус такого самопревосхождения может быть огромным: он охватывает весь Универсум – все три его страты.

Среди карельских петроглифов встречается образ Мирового Древа во всей его предметности. Но такая натуралистическая трактовка является редкой. Гораздо чаще мы видим алломорф Мирового Древа – магический жезл: в ритуалах он был призван выявлять вселенскую ось – обозначать её, направлять вдоль неё движение духа.

Это движение двусторонне: и вверх, и вниз. Подчеркнём ещё раз: человек неолита трансцендирует в обоих направлениях – стремится к исчерпывающему охвату бытия. Откуда эта неудовлётворённость локальным? И стремление к универсальному, всеобъемлющему? Быть может, здесь находит выражение конститутивная черта человека: он максималист по природе – и поэтому требует от бытия максимального раскрытия. Фрагментарного ему мало – необходимо Всё: без лакун и утаек.

Как преодолеть фатальную привязанность к среднему миру? Обращаясь к окружающей его природе, человек остановил свой взгляд на водоплавающих птицах: они умеют нырять – устраивают гнёзда на земле – поднимаются высоко в поднебесье. Им доступны все три мира – и нижний, и средний, и верхний. Поэтому они были мифологизированы человеком неолита. На скалах Онего имеется около 1300 изображений. Из них почти половина изображает уток, гусей и лебедей. Особое внимание древних художников привлекали лебеди. В их изображениях нет натурализма. Преобладает явно романтическое отношение к изумительным птицам. Эти необыкновенно удлинённые шеи! Они свидетельствуют о том, что человек уже открыл для себя красоту пропорций – и здесь как бы усиливает, гиперболизирует реалии природы. Можно говорить об экстатичности этих изображений. Почему птица непомерно вытягивает шею? Будто хочет заглянуть в запредельное! Отталкиваясь от этих образов, не трудно представить эмоциональную атмосферу, царившую в святилище. Приподнятость духа – порыв к высокому – томление о нездешнем: лебеди говорят о человеке – выявляют его внутренний мир.

Мистика Бесова Носа – а также в ещё большей степени и соседнего Пери Носа – это солярная мистика. Лебедь символизирует Солнце. Оно прекрасно в своей дневной кульминации. Но что происходит в момент захода? Бесов Нос ориентирован на Запад – там садится Солнце; и туда уходят мёртвые. Лебеди сопровождают Солнце и днём, и ночью. Отсюда амбивалентность их символического значения. Это птицы жизни: через них себя выражает восторг бытия; и это птицы смерти: отлетевшие души переселяются в них. Лебедь Тоунелы! Так в «Калевале» называется река в мире мёртвых. Между петроглифами неолита и рунами «Калевалы» много загадочных созвучий. Не указывают ли они на общность генезиса?

Модель мира в эпоху неолита циклична.

Архетип вечного возвращения заявляет себя со всей очевидностью.

Как лебеди в графике М. Эшера, их неолитические собратья меняют смысловую окраску – от белой до чёрной. Бытие контрастно. Повёрнутое к нам дневной стороной, оно таит свой испод – свою изнанку. Так хочется туда заглянуть! Солнце под линией горизонта: вот величайшая проблема неолита. Мифы на эту тему обретают героическую тональность. А если Солнце похищено хтоническим чудовищем? И ждёт освободителя? Трансцендирование является мысленной акцией. Но обратим внимание на то, что здесь оно становится действенным – моделирует подвиг, совершаемый человеком в запредельной сфере. Теперь она открывается не только созерцательно, но и как арена активного деяния, поступка. Творимая на скалах мистерия раздвигает рубежи доступного. Снимаются все табу, запреты, лимитации – и человек переступает черту, разделяющую средний и нижний мир. Иначе где гарантия, что Солнце вернётся? Сюжет вызволения Солнца из плена усиленно разрабатывался в неолите. Нота космического героизма звучит на карельских скалах.

Лебедь сопутствует и Солнцу, и человеку. Это три ипостаси одной сущности. Представление о всеобщей превращаемости явлений закладывается в неолите. Феномен оборотничества там уже принят как реальность. Эта идея несёт огромную философскую нагрузку. Сбросив мифологическую оболочку, она обернётся гомеомерией Анаксагора, провозгласившего великий принцип: Всё во всём. По сути это формула оборотничества. Когда шаман или уходит налимом в царство мёртвых, или лебедем воспаряет в занебесье, то он по сути раскрывает универсализм человека – реализует присущее ему качество всевмещения и всезамещения. На это в «Диалектике мифа» обратил внимание А.Ф. Лосев. А Ф. И.Тютчев по этому поводу выразился так: «Всё во мне – и я во всём».

Оборотничество есть инструмент трансцендирования. Забудем о его условности – войдём в мир шамана. Степень способности к вчувствованию – дар эмпатии – тут имели ярчайшее выражение. Животные, вхожие в закрытые для человека сегменты мира, становились для ведуна органами его восприятия – с их помощью он исследовал и верхний, и нижний мир. Так хочется шею наскального лебедя сравнить с перископом! Он поднят выше границы, маркирующей средний и верхний мир – припав к нему, мы увидим занебесное. Но его можно направить и в глубину – вспомним, как лебедь высматривает дно. Становясь этой птицей, человек разведывал и мир мёртвых, и горние сферы – это был своеобычный зондаж неизвестного.

Важнейшую границу, ставящую человека перед необходимостью трансцендирования, кладёт смерть. Невозможность примириться с ней многое предопределила в человеческой культуре. Всё говорит за то, что святилище Бесова Носа было связано с культом мёртвых – отсюда погребальные ладьи могли уходить на Олений остров, где располагается выдающийся по своему археологическому значению могильник неолита. Вот характерная черта выявленных там захоронений: в ногах усопшего устраивалось подобие очага – красная охра имитировала пламя. Трудно придумать более убедительный символ, свидетельствующий о том, что за чертой смерти жизнь имеет продолжение.

Главная фигура на Бесовом Носу композиционно связана с природной расщелиной. Современные интерпретаторы полагают, что она могла восприниматься как вход в нижний мир. Души туда спускаются – но и поднимаются оттуда. Не случайно божество адорирует. Интересно, что один глаз у него закрыт, а другой открыт: такое двуглазие – термин этот принят у археологов – указывает на сопричастность сразу двум мирам, нижнему и среднему, обозреваемым одновременно.

 

Вспомним знаменитую расщелину в Дельфах, над которой восседали пифии, вдыхавшие наркотические испарения. До пришествия сюда Аполлона считалось, что источник пророчеств – сама Земля-Гея: она порождает и поглощает – властвует и над живыми, и над мёртвыми. Эта двуплановость хтоники – синкретическое единство в ней витального и мортального – в неолите уже осознана. Щель на Бесовом Носу – и щель в Дельфах: функциональная аналогия тут налицо. Человек искал способы как-то проникнуть в нижний мир. Природа шла ему навстречу, разверзая различные зияния. Всё скважистое словно указывало на возможность входа в потусторонние глубины. Вот как в переводе В.Я. Евсеева звучит руническое заклинание:

Камень посреди горушки,

Дырка – посредине камня,

Пусть в неё уйдут все боли!

Нижний и средний мир – как сообщающиеся сосуды. Используя современные термины, можно сказать так: между ними осуществляется информационно-энергетический обмен. Для древнего человека он вполне реален. Живые и мёртвые составляют одну общину. Граница между ними в ментальных измерениях становится условной, прозрачной. В сновидениях она вообще сходит на нет. Тем не менее союз поколений надо постоянно возобновлять. На это направлена магия. В её сеансах трансцендирование делается двусторонним: живые приходят к мёртвым – мёртвые навещают живых. Имагинативное пространство свободно от дихотомий обыденного бытия. На пике экстаза исчезают все различия, стираются все границы. Однако это единство не удаётся долго удерживать. Неделимый в кульминационном миге, мир вскоре снова обнаруживает все свои дифференциации. Опять отчётливо проявляются его страты. Путь в нижний мир вновь становится трудным и длинным.

Царство мёртвых – там, за водой. Архетип водной границы имеет множество манифестаций в древних культурах. Убедительный образный эквивалент он нашёл на северных скалах. Почему на них так часто изображаются необыкновенно длинные лодки? Здесь может уместиться до двадцати пассажиров одновременно! Возникают разноплановые сомнения:

– технология неолита заведомо не позволяла строить судна такого типа;

– известно, что изображение живого человека табуировалось во времена неолита, ибо оно могло стать целью магической атаки;

– в силу этих соображений приходится отказаться от той мысли, что петроглифы запечатлели сцены, связанные с промыслом рыбы или водных животных.

Закономерно возникает гипотеза: перед нами ладьи, перевозящие не живых людей, а души усопших. Ещё очень далеко и до образа Харона, и до бёклинского «Острова мёртвых», но тема заявлена ярко и убедительно.

Трансцендентная переправа!

Видно, что она очень и очень занимает сознание наших пращуров – от берегов фантазии ладьи отправляются одна вслед за другой.

Поиск границы, разделяющей здешнее и нездешнее, посюстороннее и потустороннее, составляет содержание многих и мысленных, и реальных путешествий. Как хотел Александр Македонский ступить на край света! На самую кромку – на грань обрыва. Но полученная им от Аристотеля карта оказалась неточной. Означенный там рубеж отсутствовал в реальности. Всё путешествие македонца было своеобразным трансцендированием. Он чётко осознал цель поиска, который вёлся издревле – найти экстремум. Люди неолита уже включились в этот поиск. Что нас ожидает за последней чертой? Трансцендируя в её направлении, человек прежде всего чаял встречи с умершими. Однако она всегда оборачивалась асимптотой: казалось бы, подпускала к себе вплотную – и опять ускользала. Человек всё же сумел найти выход из этого безнадёжного положения: он промоделировал искомую границу – создал её символическое замещение. На скалах очень выразительно эту межу намечают цепочки следов и шеренги зверей. Иногда кажется, что граница хотела бы тянуться непрерывно, нигде не пресекаясь: как если бы в неё заложили импульс потенциальной бесконечности. Пусть очень смутно, но не проявилась ли в этих образах идея родового бессмертия, отпущенного и людям, и животным? Семантика тут сложная, многослойная. Однако вернёмся к исходному значению: граница что-то разделяет – является осью некоей онтологической симметрии. Что перед – и что за? Всмотревшись в магическое порубежье, мы со всей несомненностью обнаруживаем, что неолит уже пришёл и к сущностному, и к ценностному различению правого и левого. По праву руку от границы – жизнь: стада оленей, промысловые лодки; по леву руку – смерть: мы видим лыжников, поражённых стрелами; они танцуют Le dance macabre.

Обратим внимание и на то, что у божества, доминирующего среди беломорских петроглифов, выделена – нарочито гипертрофирована – левая нога. Это указание на причастность иным сферам бытия. Миру задаётся анизотропия по признаку правизны-левизны.

Человечество знает приливы и отливы мистических чувств. Если сравнивать Обонежье и Беломорье, то первое ассоциируется с их подъёмом, а второе скорее со спадом. В обоих регионах мы видим сцену охоты на лося. Но если в первом случае изображается космическая погоня, то во втором всего лишь рутинная ловитва. Лебедь на Онеге: это высокий символ; лебедь на Белом море: это объект охоты. Конечно, и на Белом море человек трансцендировал, но в его интересах стал превалировать средний мир, который всё чаще казался единство подлинным, реальным.

Впереди ещё будет многоподобных накатов и откатов. Но создаётся ощущение, что неолит выполнил свою миссию – вывел из глубин бессознательного архетип Мирового Древа и навсегда укоренил его в культуре. Какое знание мы можем считать эзотерическим? Или то, которое добыто в кроне Мирового Древа – или то, которое обретено в лоне его корней. Оба источника трансцендентны по отношению к эмпирии. Занимая полярные положения, они вместе с тем едины – известна возможность их инверсии.

Человек возжелал укрепить свой опыт и снизу, и сверху чем-то абсолютно авторитетным, имеющим статус непреложной истины. Не суть важно, удавалось ли ему реально пробиться к запредельным уровням – или он только моделировал их: оба вероятия конвергируют в оптимальной трёхъярусной схеме, на основе которой был построен Универсум культуры, обеспечивающий возможность трансцендирования и поощрявший таковое.