Мы во ВКонтакте​ 

 

 

Контакты

Сфинкс Петербурга

+7 965 779-27-94

sfinkspeterburga@yandex.ru

ПЕТРОГЛИФЫ: МНОЖЕСТВЕННОСТЬ ИНТЕРПРЕТАЦИЙ

Карельские петроглифы едва ли не с момента своего открытия в 1848 г. стали предметом споров и дискуссий. Книга Ю.А. Савватеева «Вечные письмена» панорамно представляет всю широту подходов к ним.

 

Это книга-диалог. Точнее – полиалог: в ней звучит много голосов. Унисон редок – преобладает контрапункт. Часто учёные стоят на альтернативных позициях. Каждому из них дано высказаться в пространстве книги. Разноречивые мнения Ю.А. Савватеев подчас оставляет без комментариев – как бы предоставляет нам право выбора, не навязывая своей точки зрения. Атмосфера толерантности царит в этом замечательном труде. С подобной терпимостью в науке встречаешься не часто: преобладает стремление к доминированию – к интеллектуальной монополии. Перед нами книга-вече. Или книга-собор. Внутренняя полифония здесь адекватна проблеме. В силу своей объективной сложности она сводит на нет все попытки решить её однозначно и окончательно.

Петроглифы можно сравнить с неразгаданным текстом. Где искать розеттский камень? Разве что в этнографических параллелях. Это эвристично. Но не слишком надёжно. Самые молодые наскальные изображения – и самые архаичные бытовые реалии, предания, руны: разрыв между ними во времени всё равно огромен. Нет прямо контакта. Нет линейной преемственности. Нет прямой трансляции из эпохи в эпоху. Приходится перескакивать через пропасть. Думается, что иногда её всё же удаётся перекрыть – и гарантом успеха тут является убеждённость в единстве исторического человечества. Эволюционируя, мы проходим через радикально различные стадии – но все они связаны незыблемыми инвариантами. Изменения неотрывны от сохранения. Вот наши постоянные:

– человек всегда включён в трофические цепи, развёртывание которых он пристально исследует искони, приходя к интуитивному убеждению: они уходят в космос – к Солнцу, к жизнедательным небесным стихиям;

– человека всегда волнует граница жизни и смерти – он делает отчаянные попытки заглянуть за неё, отвращая мысль, что там его ожидает провал в кромешную темноту;

– человек всегда организует своё жизненное пространство так, что в нём сочетаются сакральное и профанное: храм граничит с рынком – кладбище с полигоном – музей с котельной; здесь я дал современную картину – но её аналог мы найдём в любой эпохе.

Петроглифы выбивали люди, очень и очень похожие на нас. Я не затеняю различий. Они могут быть разительными. Но превалирует общее! ____________________

Савватеев Ю.А. Вечные письмена. Петрозаводск, 2007.

Одинаковые архетипы – одинаковые потребности – одинаковые креативные

механизмы: вот что превалирует – доминирует – первенствует. Именно интуитивная уверенность в родстве всех людей, независимо от места и времени, становится явным или неявным обоснованием главного метода в исследовании петроглифов: это экстраполяция – перенос с известного на неизвестное.

Метод и плодотворный, и рискованный! Он тесно связан с ассоциированием, в котором неизбежен – фатально неустраним – субъективный момент. Это надо принять во внимание. Конечно, объективность остаётся идеалом исследования, но в нашем случае она похожа на недостижимую асимптоту: опорных точек настолько мало, что приходится щедро черпать из ресурсов собственного воображения.

Это не ущерб. Да, не дефект! Такова природа проблемы. Если с описательного уровня ты хочешь подняться на объяснительный, то тебе неизбежно придётся во многом отталкиваться от своих наитий. Речь должна идти о их качестве. Насколько они универсальны? Правдоподобны? Адекватны? Но и здесь критерий оценки во многом определяется нашей субъективностью.

Прогресс заключается в уменьшении субъективности? Но его конечная элиминация видится на бесконечном удалении.

В силу всех этих причин истолкование петроглифов становится воистину творческой задачей. Личность исследователя тут ярко и крупно выходит на первый план. Вот явный романтик – а вот несомненный реалист. Одного заносит, а другим блюдётся трезвение ума. Ещё неизвестно, кто окажется ближе к истине – быть может, наука о петроглифах нуждается в безумных гипотезах не меньше, чем физика или космология.

Посмотрим на онежские петроглифы глазами одного из их первооткрывателей П.Г. Шведа. Это было время, когда в сознание культуры входила «Калевала» – её мир манил, очаровывал. Можно понять, почему П.Г. Швед вспомнил на Бесовом Носу про Вяйнямёйнена – сработали ассоциации. У другого первооткрывателя К.И. Гревингка она развивались в другом направлении: увиденное на скалах он соотносил с охотничьим промыслом – детально просматривал в рисунках многие его конкретнейшие реалии. По сути здесь уже завязывается диалог – намечаются два альтернативных подхода к изучению петроглифов. Потом аллюзии «Калевалы» задействует А.Я. Брюсов. А К.Д. Лаушкин построит на этой основе целую теорию, где будет утверждаться, что создатели петроглифов и рунопевцы связаны генеалогически – мы имеем дело с одним племенем на разных стадиях его становления. Эта традиция и сегодня имеет поклонников. В ней много поэзии.

Если искать сторонников сдержанного и взвешенного К.И. Гревингка, то в определённом смысле им является А.М. Линевский: ядром его трактовок стала концепция промыслово-охотничьей магии.

За двумя этими подходами стоят разные мироощущения. И разные темпераменты! Личностного напечатления в изучении петроглифов нельзя избегнуть.

Не может ли это напечаление превратится в откровенный произвол? Увы, от этого нельзя застраховаться. Замечательный краевед Н.С. Шайжин: на каком основании он высказывает мысль, что к созданию петроглифов причастны не только финноугорские племена, но и новгородские ушкуйники? Хронология тут чудовищно сдвинута – петроглифы вплотную приближаются к нашему времени. Став ристалищем для фантазии, наскальные рисунки могут увлечь исследователя очень далеко – без досадных издержек здесь не обойтись. Но к их минимизации должна стремиться подлинная наука.

Попытки рационального объяснения петроглифов мы находим у А.М. Линевского, первооткрывателя беломорских Бесовых Следков. В его методологии чувствуется позитивистская закваска. Отталкиваясь от теории французского учёного С. Рейнака, он увидел в петроглифах орудие магического действия: манипулируя с изображениями животных, охотник обеспечивал себе успех в настоящей ловитве. Что сегодня нас привлекает в этой теории? Излагая её в современных терминах, мы вправе сказать так: человек впервые открыл силу знаков, вокруг которых возникает специфическая виртуальная реальность. Её роль в нашей жизни постоянно возрастает.

Гипотеза А.М. Линевского – как и любая другая гипотеза, связанная с петроглифами – не может получить безусловной верификации. Но элемент истины в ней нельзя исключить. Творцы петроглифов создавали семиосферу – сферу знаков. Они почувствовали: за знаком стоит некая сила – знаки действенны. Это надо понимать широко, выйдя за рамки утилитарности. Искусство имеет знаковую природу. Эллинский Орфей – или северный Вяйнямёйнен: используя мощь знаков, они преображали действительность – уменьшали меру энтропии в ней, повышая степень организованности. Любое искусство магично. Подойдя к гипотезе А.М. Линевского с расширенных позиций, мы почувствуем, что далеко не всё в ней устарело.

Движителем науки является диалог.

Думается, что одним из самых интересных диалогов ХХ века был спор А.М. Линевского и В. И. Равдоникаса: первый предельно заземлял свой подход – второй устремлялся в космос. По мнению В.И. Равдоникаса, поля петроглифов – это святилища солярного культа. Первобытный космизм! Концепция захватывает своим пафосом. По В.И. Равдоникасу получается, что хронологически петроглифы весьма близки к солнцепоклонническому перевороту Эхнатона – сейчас мы привели чисто системную параллель, которая говорит о перекличках культур, развивавшихся независимо. В реформе Эхнатона мы ощущаем и философскую глубину, и высочайшую поэзию. Он понял главенствующее место Солнца в картине мира. Если идти за В.И. Равдоникасом, то надо признать, что схожие интенции были присущи и создателям петроглифов. Изображения Солнца в Амарне – и на мысу Пери Нос: структурное сходство – прежде всего отсутствие круговой симметрии при передаче излучения – здесь может быть выявлено. Это только конвергенция. Но за ней стоит сущностное единство культур.

Солярные знаки на скалах чаще всего имеют два расходящихся луча. Мы не видим венчика лучей. Аналогичные изображения Солнца А.А. Формозов выявляет в древнерусском искусстве. Почему излучение асимметрично? Или анизотропно? Потому что оно направлено на человека, занявшего центральное место в картине мира – бросает свет именно на него. Солярные знаки являют из себя двусоставные конструкции: это диск Солнца – это связанный с ним световой конус. Ты находишься на его оси. Другие направления для тебя не имеют значения.

Вот великая интрига: то, что В.И. Равдоникас считает солярными знаками, А.М. Линевский называет капканами. Какой резкий смысловой перепад! Но такова специфика изучаемого объекта.

Эти интерпретации несовместимы? Пусть так. Но вспомним кредо системного подхода: всё похоже на всё. Капканы вполне могут быть изоморфны светилам. Конечно, это очень общее – и предельно абстрактное – сходство. Наши пращуры наверняка не думали на подобные темы. Но мы вправе использовать эти соображения для того, чтобы оправдать плюрализм интерпретаций – и отсутствие среди них какой-то выделенной, привилегированной гипотезы.

Книга А.Ю. Савватеева даёт нам пример такого мудрого плюрализма. Нет, это не всеядность – я бы назвал плюрализм Ю.А. Савватеева строгим, методологически выверенным. Каждую гипотезу он испытывает на прочность, применяя к ней критерии рациональности. И вот результат: однозначный выбор невозможен. По крайней мере на сегодняшний день. Поэтому должны быть выслушаны все. Эту многоголосицу Ю.В. Савватеев несёт внутри себя. Его мысль диалогична. И потому результативна.

Теории сменяют друг друга. Это диахрония. Но возможно и их сосуществование. Это синхрония. Не получится ли тут анархия? Представляется, что перед нами феномен иного рода: многоаспектная истина открывается одному исследователю этой стороной – к другому поворачивается своей противоположной гранью. Человек неисчерпаем. Когда талантливый учёный стремится познать его, выделяя и утрируя один подход в ущерб другому, то здесь действует закон специализации или избирательности. Мы обязаны попытаться тонко и вдумчиво совместить эти подходы. Нам грозит впадение в эклектику? Ничуть! Мы нащупываем путь к синтезу. Наши выводы предварительны. Книга Ю.А. Савватева – блестящий пример и широты, и строгости. Выдающийся археолог умеет выслушать оппонентов. Не заглушает их. Ему отпущен редчайший дар: в каждой концепции он стремится выявить прежде всего её позитивное содержание – раскрыть её эвристический потенциал.

Новую книгу Ю.А. Савватеева я читал, сравнивая её с классической «Залавругой». Первый том монографии вышел в 1970 г. Учёному было всего 34 года. Но за его плечами – великое археологическое открытие: петроглифы Новой Залавруги. Зрелость очень рано пришла к Ю.А. Савватееву. Вероятно, миролюбие заложено в его генах – мы не найдём в текстах учёного ни одной агрессивной ноты. Схватки археологов порой напоминали настоящие бои. Нашему автору свойственна абсолютная корректность. И вместе с тем твёрдость в своих убеждениях.

Редактором «Залавруги» был А.М. Линевский. Масштабы этого изумительного человека ещё не осознаны и не оценены. Ю.А. Саватеев считает его своим учителем. Пиетет перед ним налицо. Но ведь нет давления авторитета! Ю.А. Савватеев тонко, бережно и убедительно полемизирует с редактором своей монографии. Как это необычно для советских времён! Вот что должны изучать историки науки: редкостные примеры симбиоза поколений, столь красиво и гармонично обнаружившего себя в дружбе Ю.А. Савватеева и А.М. Линевского.

Возьмём на заметку, что в своей ранней монографии Ю.А. Савватеев критикует солярную теорию В.И. Равдоникаса, но уже с достаточной чёткостью осознаёт ограниченность и утилитарной теории А.М. Линевского. Вместе с тем он не стремится совсем отбросить и ту, и другую. Ценное надо удерживать! Пусть оппонентов нельзя привести к согласию. Но надо вспомнить, что А.М. Линевский признавал наличие элементов солярного культа среди онежских петроглифов, а В.И. Равдоникас не закрывал глаза на связь наскальных рисунков с охотничьим бытом их создателей. Точки соприкосновения были. Ю.А. Савватеев видит в них особую ценность.

Возвращаясь к эпохальному спору, я попытаюсь сейчас дать свободный ход собственным ассоциациям.

– Пусть на онежских скалах изображены капканы, выполняющие магическую функцию.

– Но ведь мы знаем, что лыжня охотника может продолжиться Млечным Путём, а охота перекинуться на небеса.

– Вот Солнце садится за горизонт, выбрасывая над ним два зелёных луча. Как эта картина похожа на изображение капкана! И здесь, и там – двоелучие.

– Быть может, Солнце угодило в капкан, настороженный владыками тьмы? Ведь это очень беспокоило первобытных людей: куда исчезает Солнце? Что с ним происходит ночью?

– А вдруг Солнце нуждается в нашей помощи? И его должен высвободить герой?

Это просто игра ассоциаций, а вовсе не попытка реконструкции. Но в этой игре А.М. Линевский и В.И. Равдоникас играют на равных. Моя забава не бесполезна. Ведь мотив похищенного и возвращённого Солнца хорошо известен во многих древних культурах. За игрой воображения проступают фундаментальные архетипы.

Множественность интерпретаций характерна для изучения петроглифов.

Вот изображение лодки: это промысловое судно? Или символ плывущего по лазури Солнца? Или что-то подобное ладье Харона, перевозящей усопших?

Перед нами изображение дороги: она предназначена для людей? Для духов? Для отлетевших душ?

Это обыденная пешня? Или жезл для священнодейства?

Это сдвоенный солярный знак? Или образ неолитического Януса?

Нам предстаёт россыпь альтернатив!

Как себя вести в этой ситуации: выбрать что-то одно – раскритиковать все подходы – попытаться совместить разное, говоря о полифункциональности явленных нам образов?

Вот как одну и ту же сцену с Бесова Носа интерпретируют спорящие друг с другом исследователи:

– преследуя лося, охотник несёт перед собой два капкана (А.М. Линевский);

– мы видим тотема, носителя добрых начал, противодействующего злым силам (В.И. Равдоникас);

– здесь осуществлялось жертвоприношение; результат положительный: месяц поднимает на своих рогах освобождённое Солнце (К.Д. Лаушкин).

Какая разноголосица! Кого-то она может смутить. И даже возмутить! Но мне эта полифония нравится. Она адекватно отражает неисчерпаемость ассоциативного мышления.

Изучение петроглифов породило много антиномий. Философу это должно импонировать. Глубокие истины антиномичны. Это примет физик, но гуманитарий может возразить: он привык к однозначности. Сегодня столкновение тезисов и антитезисов в археологии стало привычным. Это свидетельствует о динамизме науки. Вот примеры альтернативных – или антиномических – подходов в познании петроглифов.

– Какие петроглифы старше: беломорские или онежские? Если тут просматривается смена стадий, то какую направленность она имеет? Беломорье: здесь доминирует эмпирическая плоскость бытия – всё завязано вокруг земной конкретики. Онего: здесь очевиден прорыв в космос! И даже выше: в трансцендентные сферы. В первом случае превалирует утилитарное – во втором случае первенствует мифологическое. Что было в истоках? Если мифология, то Беломорье – это как раз победа рационального практицизма над иррациональными исканиями духа. Если утилитарность, то Онего показывает: человеческий дух возвысился над соображениями пользы. Есть ли тут линейный прогресс? Или столь же линейный регресс? Мы эволюционируем в направлении к высшему и абсолютному? Или позитивные обретения следует видеть в торжестве здравого смысла? Петроглифы Беломорья и Онего – несмотря на наличие многих созвучий – всё же сравнимы с разными мирами. Какой стоит на высшей, а какой на низшей ступени? Или здесь нет единой линии развития? Мысль наша двоится.

– Мы видим на скалах контурные и силуэтные рисунки. Это существенно различные стилевые приёмы. Связывает ли их эволюционная последовательность? Если да, то какую очерёдность следует предпочесть? И эта проблема разделила исследователей.

– В каком порядке накладывались рисунки? Вот одна гипотеза: эволюция шла от крупных изображений к мелким и схематичным. Однако весомые аргументы имеются и у сторонников противоположного подхода. Казалось бы, на Бесовом Носу композиция росла от знаменитой центральной фигуры – аргументация А.М. Линевского считалась бесспорной. Ю.А. Савватеев многие годы поддерживал её. Однако и это представление поколеблено! Из устного сообщения Ю.А. Савватеева следует: недавно приведены соображения в пользу того, что прославленное скальное полотно могло начинаться с мелких прибрежных рисунков – адорирующей Бес не был первой, исходной, изначально доминирующей фигурой.

Далеко не всегда антиномию удаётся превратить в дополнительность. Это оптимальный исход дискуссии. Как мне кажется, методология Ю.А. Савватеева устремлена именно к синтезу: он умеет взять всё ценное у спорящих сторон – и смягчить их конфронтацию.

Поучительно сравнить раннюю «Залавругу» и новые «Вечные письмена». Интервал между книгами равняется тридцати семи годам. Как раз в это срок умещается пушкинская жизнь! К каким выводам приводит сравнение?

– Очень рано взяв ориентацию на диалог и синтез, автор остаётся верным этой установке на протяжении всей своей научной деятельности.

– Постоянство не исключает эволюции: мы видим, как меняются взгляды автора – путь не радикально, но всё же весьма существенно.

В первом томе «Залавруги» автор утверждает, что трёхуровневая модель мира не прослеживается на материале беломорских петроглифов – мир «оставался пространственно единым, плоскостным» (С. 143). Подчёркиваем: речь идёт о беломорских петроглифах. Однако и при анализе онежских изображений Ю.А. Савватеев старается оставаться в сугубо эмпирической плоскости. Космизм В.И. Равдоникаса и К.Д. Лаушкина вызывает у него заинтересованное, но всё же сдержанное отношение.

В «Вечных письменах» Ю.А. Савватеев оперирует – правда, на материале онежских петроглифов – трёхуровневой моделью мира. Он пишет, что лебедь, изображённый справа от выдры в известнейшей композиции на Бесовом Носу, «введён в триаду для олицетворения верхнего мира» (с. 140).

Быть может, здесь отразился исторический переход от одноуровневых к многоуровневым представлениям? Картина мира выросла вверх и углубилась вниз. Два великих святилища отражают этот переход? Но мы хотим заметить, что и мысль автора обретает всё большую объёмность, ассимилируя и примиряя противоположные подходы.

Критицизм Ю.А. Савватеева направлен на развитие идей анализируемого автора. Он как бы уточняет и углубляет их. Такова критика взглядов А.М. Линевского, подчёркивающего реализм петроглифов, их верность натуре. Да, реализм. Но не в смысле зеркального следования реальности! По мнению Ю. А. Савватеева, авторы петроглифов не просто копируют действительность – она предстаёт им преломленной в преданиях и мифах. Мир явлен художнику не в прямой, а опосредованной работой духа форме. Иногда это уже не просто предметы, а нечто двуплановое, символическое. Отталкиваясь от А.М. Линевского, Ю. А. Савватеев идёт всё дальше и дальше – но при этом не теряет из виду исходную точку. Идеи А.М. Линевского получают органическое продолжение в идеях Ю.А. Савватеева. Здесь работает диалектическое отрицание, предполагающее удержание всех ценных моментов во взглядах предшественников.

Вернёмся к главному вопросу: что было стимулом в создании петроглифов? Мне кажется, что Ю.А. Савватеев нашёл самый точный ответ на поставленный вопрос – и сделал это очень рано, ещё в «Залавруге». Вот ключевая формула его подхода: «социальная магия».

Что стоит за этим понятием?

Желание общества сохраниться, повториться, воспроизвестись в духовных измерениях. На уровне социума здесь получает продолжение уникальная способность жизни к авторедупликации. Организм это делает на основе генетической преемственности. Общество создаёт новую – социальную – форму наследственности. Это его величайшее обретение.

Силы забвения смывают всё и вся. Как противостоять напору энтропии? Выбивая рисунки на скалах, наши пращуры удовлетворяли глубинную потребность в закреплении и передаче информации. Жизнь воспроизводит и умножает себя через генные механизмы. Схожий алгоритм теперь заработал на качественно новой основе! Человек стал удваивать и себя, и Вселенную в своих творениях. Эта жажда повтора шла из глубин его бессознательного. Но она прекрасно вписывалась в рациональные установки: как запечатлеть накопленный опыт? Как передать знания новым поколениям? Как победить неумолимую амнезию? Скальные полотна становились одновременно и храмами, и школами, и библиотеками, и тренировочными залами. Их универсализм изначален. Сакральное и профанное тут сложно пересекалось и переплеталось. Эта гетерогеность культурного пространства характерна для всех эпох. На скальных святилищах находил опору и трезвый практик, и экстатический мечтатель. Они моделировали всё разнообразие человеческой души – все её внутренние поляризации и дифференциации. Самые разные интересы получали здесь поддержку и развитие.

Человек ещё на заре культуры понял, что информация становится особенно устойчивой, если получает эстетически значимое выражение. Художническое начало со всей очевидностью обнаруживает себя в наскальных изображениях. Эти непомерно вытянутые лебединые шеи! Разве в них не запечатлелось благоговение перед красотой? Отсюда гиперболичность в подаче материала: эстетическое чувство всё усиливает и обогащает – предмет облекается аурой нашего восхищения.

Сегодня Ю.А. Савватеев является лучшим знатоком петроглифов. Догматизм ему глубоко чужд. Он отлично понимает: проблема петроглифов далека от разрешения – грядут новые идеи, подходы, методологии. Широкая и яркая личность Ю.А. Савватеева инициирует их развитие. Качество открытости присуще системе его взглядов. Кто-то зашоривается – кто-то распахивается. Первых больше, чем последних. Но именно они движут науку вперёд. В их числе вижу Юрия Александровича Савватеева.